ПОМЕЩИК
Соседнего
помещика
Гаврилу Афанасьича
Оболта-Оболдуева
Та троечка везла.
Помещик был румяненький,
Осанистый, присадистый.
Шестидесяти лет[1];
Усы седые, длинные,
Ухватки молодецкие,
Венгерка с бранденбурами,
Широкие штаны.
Гаврило Афанасьевич,
Должно быть, перетрусился,
Увидев перед тройкою
Семь рослых мужиков.
Он пистолетик выхватил,
Как сам, такой же
толстенький,
И дуло шестиствольное
На странников навел:
«Ни с места! Если
тронетесь,
Разбойники! грабители!
На месте уложу!..»
Крестьяне рассмеялися:
– Какие мы разбойники,
Гляди – у нас ни
ножика,
Ни топоров, ни вил! –
«Кто ж вы? чего
вам надобно?»
Роман вперёд тут
выступил:
– У нас забота
есть.
Такая ли заботушка,
Что из домов повыжила,
С работой раздружила
нас,
Отбила от еды.
Ты дай нам слово
крепкое
На нашу речь мужицкую
Без смеху и без
хитрости,
По правде и по
разуму,
Как должно отвечать,
Тогда свою заботушку
Поведаем тебе... –
«Извольте: слово честное,
Дворянское даю!»
– Нет, ты нам не дворянское,
Дай слово христианское!
Дворянское с побранкою,
С толчком да с
зуботычиной,
То непригодно нам! –
«Эге! какие новости!
А впрочем, будь по-вашему!
Ну, в чем же
ваша речь?..»
– Спрячь пистолетик! выслушай!
Вот так! мы не
грабители.
Мы мужики смиренные,
Из временнообязанных,
Подтянутой губернии,
Уезда Терпигорева,
Пустопорожней волости,
Из разных деревень:
Заплатова, Дырявина.
Разутова, Знобишина,
Горелова, Неелова –
Неурожайка тож.
Идя путем-дорогою.
Сошлись мы невзначай,
Сошлись мы – и заспорили:
Кому живется счастливо,
Вольготно на Руси?
Вот я сказал:
помещику,
Демьян сказал: чиновнику.
Лука сказал: попу,
Купчине толстопузому, –
Сказали братья Губины,
Иван и Митродор.
Пахом сказал: светлейшему,
Вельможному боярину,
Министру государеву,
А Пров сказал: царю...
Мужик что бык:
втемяшится
В башку какая блажь –
Колом ее оттудова
Не выбьешь! Как ни
спорили.
Не согласились мы!
Поспоривши, повздорили,
Повздоривши, подралися,
Подравшися, удумали
Не расходиться врозь,
В домишки не
ворочаться,
Не видеться ни с
женами,
Ни с малыми ребятами.
Ни с стариками
старыми,
Покуда спору нашему
Решенья не найдем,
Покуда не доведаем
Как ни на есть –
доподлинно,
Кому жить любо-весело,
Вольготно на Руси?
Скажи ж ты нам
по-божески,
Сладка ли жизнь
помещичья?
Ты как – вольготно,
счастливо,
Помещичек, живешь? –
Гаврило Афанасьевич
Из тарантаса выпрыгнул,
К крестьянам подошел:
Как лекарь, руку
каждому
Пощупал, в лица глянул
им,
Схватился за бока
И разразился хохотом:
«Ха-ха! ха-ха! ха-ха!
ха-ха!»
Здоровый смех помещичий
По утреннему воздуху
Раскатываться стал...
Нахохотавшись досыта,
Помещик не без горечи
Сказал: «Наденьте шапочки,
Садитесь, господа!»
– Мы господа не важные,
Перед твоею милостью
И постоим... – «Нет! нет!
Прошу садиться, граждане!»
Крестьяне поупрямились,
Однако делать нечего,
Уселись на валу.
«И мне присесть
позволите?
Эй, Прошка! рюмку
хересу.
Подушку и ковер!»
Расположась на коврике
И выпив рюмку хересу,
Помещик начал так:
«Я дал вам слово
честное
Ответ держать по
совести.
А нелегко оно?
Хоть люди вы
почтенные,
Однако не ученые,
Как с вами говорить?
Сперва понять вам надо
бы,
Что значит слово
самое:
Помещик, дворянин.
Скажите, вы, любезные,
О родословном дереве
Слыхали что-нибудь?»
– Леса нам не заказаны –
Видали древо всякое! –
Сказали мужики.
«Попали пальцем в небо
вы!..
Скажу вам вразумительней:
Я роду именитого.
Мой предок Оболдуй
Впервые поминается
В старинных русских
грамотах
Два века с половиною
Назад тому[2]. Гласит
Та грамота: „Татарину
Оболту-Оболдуеву
Дано суконце доброе,
Ценою в два рубля:
Волками и лисицами
Он тешил государыню,
В день царских именин
Спускал медведя дикого
С своим, и Оболдуева
Медведь тот ободрал...“
Ну, поняли, любезные?»
– Как не понять! С медведями
Немало их шатается,
Прохвостов, и теперь. –
«Вы все свое,
любезные!
Молчать! уж лучше
слушайте,
К чему я речь
веду:
Тот Оболдуй, потешивший
Зверями государыню,
Был корень роду
нашему,
А было то, как
сказано,
С залишком двести лет.
Прапрадед мой по
матери
Был и того древней:
„Князь Щепин с Васькой
Гусевым
(Гласит другая грамота)
Пытал поджечь Москву,
Казну пограбить думали,
Да их казнили смертию,“
А было то, любезные,
Без мала триста лет.
Так вот оно откудова
То дерево дворянское
Идет, друзья мои!»
– А ты, примерно, яблочко
С того выходишь
дерева? –
Сказали мужики.
«Ну, яблочко так
яблочко!
Согласен! Благо, поняли
Вы дело наконец.
Теперь – вы сами знаете –
Чем дерево дворянское
Древней, тем именитее,
Почетней дворянин.
Не так ли,
благодетели?»
– Так! – отвечали странники. –
Кость белая, кость
черная,
И поглядеть, так
разные, –
Им разный и почет! –
«Ну, вижу, вижу:
поняли!
Так вот, друзья – и
жили мы,
Как у Христа за
пазухой,
И знали мы почет.
Не только люди
русские,
Сама природа русская
Покорствовала нам.
Бывало, ты в
окружности
Один, как солнце на
небе,
Твои деревни скромные,
Твои леса дремучие,
Твои поля кругом!
Пойдешь ли деревенькою –
Крестьяне в ноги
валятся,
Пойдешь
лесными дачами –
Столетними деревьями
Преклонятся леса!
Пойдешь ли пашней,
нивою –
Вся нива спелым
колосом
К ногам господским
стелется,
Ласкает слух и взор!
Там рыба в речке
плещется:
„Жирей-жирей до времени!“
Там заяц лугом
крадется:
„Гуляй-гуляй до осени!“
Все веселило барина,
Любовно травка каждая
Шептала: „Я твоя!“
Краса и гордость
русская,
Белели церкви божии
По горкам, по холмам,
И с ними в славе
спорили
Дворянские дома.
Дома с оранжереями,
С китайскими беседками
И с английскими
парками;
На каждом флаг играл.
Играл-манил приветливо,
Гостеприимство русское
И ласку обещал.
Французу не привидится
Во сне, какие
праздники,
Не день, не два – по
месяцу
Мы задавали тут[3].
Свои индейки жирные[4],
Свои наливки сочные.
Свои актеры, музыка,
Прислуги – целый полк!
Пять поваров да
пекаря.
Двух кузнецов, обойщика,
Семнадцать музыкантиков
И двадцать два
охотника
Держал я... Боже
мой!..»
Помещик закручинился,
Упал лицом в
подушечку,
Потом привстал, поправился:
«Эй, Прошка!» – закричал.
Лакей, по слову
барскому,
Принес кувшинчик с
водкою
Гаврила Афанасьевич,
Откушав, продолжал:
«Бывало, в осень
позднюю
Леса твои, Русь-матушка,
Одушевляли громкие
Охотничьи рога.
Унылые, поблекшие
Леса полураздетые
Жить начинали вновь.
Стояли по опушечкам
Борзовщики-разбойники,
Стоял помещик сам,
А там, в лесу,
выжлятники
Ревели, сорвиголовы,
Варили варом гончие.
Чу! подзывает рог!..
Чу! стая воет!
сгрудилась!
Никак, по зверю
красному
Погнали?.. улю-лю!
Лисица черно-бурая,
Пушистая, матерая
Летит, хвостом метет!
Присели, притаилися,
Дрожа всем телом,
рьяные,
Догадливые псы:
Пожалуй, гостья жданная!
Поближе к нам,
молодчикам,
Подальше от кустов!
Пора! Ну, ну! не
выдай, конь!
Не выдайте, собаченьки!
Эй! улю-лю! родимые!
Эй! улю-лю!.. ату!..»
Гаврило Афанасьевич,
Вскочив с ковра
персидского,
Махал рукой, подпрыгивал,
Кричал! Ему мерещилось,
Что травит он лису...
Крестьяне молча слушали,
Глядели, любовалися,
Посмеивались в ус...
«Ой ты, охота псовая!
Забудут все помещики.
Но ты, исконно русская
Потеха! не забудешься
Ни во веки веков!
Не о себе печалимся,
Нам жаль, что ты,
Русь-матушка,
С охотою утратила
Свой рыцарский,
воинственный,
Величественный вид!
Бывало, нас по осени
До полусотни съедется
В
отъезжие поля;
У каждого помещика
Сто гончих в
напуску,
У каждого по дюжине
Борзовщиков верхом[5],
При каждом с
кашеварами,
С провизией обоз.
Как с песнями да
с музыкой
Мы двинемся вперед,
На что кавалерийская
Дивизия твоя!
Летело время соколом,
Дышала грудь помещичья
Свободно и легко.
Во времена боярские,
В порядки древнерусские
Переносился дух!
Ни в ком противоречия.
Кого хочу – помилую,
Кого хочу – казню.
Закон – мое желание!
Кулак – моя полиция!
Удар искросыпительный.
Удар зубодробительный.
Удар скуловорррот!..»[6]
Вдруг, как струна,
порвалася,
Осеклась речь помещичья.
Потупился, нахмурился.
«Эй, Прошка! – закричал.
Глонул – и мягким голосом
Сказал: – Вы сами знаете,
Нельзя же и без
строгости?
Но я карал – любя[7].
Порвалась цепь великая –
Теперь не бьем
крестьянина,
Зато уж и отечески
Не милуем его.
Да, был я строг
по времени,
А впрочем, больше
ласкою
Я привлекал сердца.
Я в воскресенье
светлое
Со всей своею вотчиной
Христосовался сам!
Бывало, накрывается
В гостиной стол
огромнейший,
На нем и яйца
красные,
И пасха, и кулич!
Моя супруга, бабушка,
Сынишки, даже барышни
Не брезгуют, целуются
С последним мужиком.
„Христос воскрес!“ – Воистину! –
Крестьяне разговляются.
Пьют брагу и вино...
Пред каждым почитаемым
Двунадесятым праздником
В моих парадных
горницах
Поп всенощну служил[8].
И к той домашней
всенощной
Крестьяне допускалися,
Молись – хоть лоб разбей!
Страдало обоняние,
Сбивали после с
вотчины
Баб отмывать полы!
Да чистота духовная
Тем самым сберегалася,
Духовное родство!
Не так ли,
благодетели?»
– Так! – отвечали странники,
А про себя подумали:
«Колом сбивал их, что
ли, ты
Молиться в барский
дом?..»
«Зато, скажу не
хвастая,
Любил меня мужик!
В моей сурминской
вотчине
Крестьяне все
подрядчики,
Бывало, дома скучно
им,
Все на чужую сторону
Отпросятся с весны...
Ждешь – не дождешься осени,
Жена, детишки малые
И те гадают, ссорятся:
Какого им гостинчику
Крестьяне принесут!
И точно: поверх
барщины,
Холста, яиц и
живности,
Всего, что на помещика
Сбиралось искони, –
Гостинцы добровольные
Крестьяне нам несли!
Из Киева – с вареньями,
Из Астрахани – с рыбою,
А тот, кто
подостаточней,
И с шелковой материей:
Глядь, чмокнул руку
барыне
И сверток подает!
Детям игрушки, лакомства,
А мне, седому
бражнику,
Из Питера вина!
Толк вызнали, разбойники,
Небось не к
Кривоногову,
К французу забежит.
Тут с ними
разгуляешься,
По-братски побеседуешь,
Жена рукою собственной
По чарке им нальет.
А детки тут же
малые
Посасывают прянички
Да слушают досужие
Рассказы мужиков –
Про трудные их
промыслы.
Про чужедальны стороны,
Про Петербург, про
Астрахань,
Про Киев, про
Казань...
Так вот как,
благодетели,
Я жил с моею
вотчиной,
Не правда ль,
хорошо?..»
– Да, было вам, помещикам,
Житье куда завидное,
Не надо умирать! –
«И все прошло! все
минуло!..
Чу! похоронный звон!..»
Прислушалися странники,
И точно: из
Кузьминского
По утреннему воздуху
Те звуки, грудь
щемящие,
Неслись: «Покой крестьянину
И царствие небесное!» –
Проговорили странники
И покрестились все...
Гаврило Афанасьевич
Снял шапочку – и набожно
Перекрестился тож:
«Звонят не по
крестьянину!
По жизни по помещичьей
Звонят!.. Ой жизнь
широкая!
Прости-прощай навек!
Прощай и Русь
помещичья!
Теперь не та уж
Русь!
Эй, Прошка!» (выпил
водочки
И посвистал)... «Невесело
Глядеть, как изменилося
Лицо твое, несчастная
Родная сторона!
Сословье благородное
Как будто все
попряталось,
Повымерло! Куда
Ни едешь, попадаются
Одни крестьяне пьяные,
Акцизные чиновники,
Поляки пересыльные
Да глупые
посредники.
*
Да иногда пройдет
Команда. Догадаешься:
Должно быть, взбунтовалося
В избытке благодарности
Селенье где-нибудь!
А прежде что тут
мчалося
Колясок, бричек троечных.
Дормезов шестерней!
Катит семья помещичья –
Тут маменьки солидные,
Тут дочки миловидные
И резвые сынки!
Поющих колокольчиков,
Воркующих бубенчиков
Наслушаешься всласть[9].
А нынче чем
рассеешься?
Картиной возмутительной
Что шаг – ты
поражен.
Кладбищем вдруг повеяло,
Ну, значит, приближаемся
К усадьбе... Боже мой!
Разобран по кирпичику
Красивый дом помещичий[10],
И аккуратно сложены
В колонны кирпичи!
Обширный сад помещичий,
Столетьями взлелеянный,
Под топором крестьянина
Весь лег, – мужик любуется,
Как много вышло дров[11]!
Черства душа крестьянина,
И невдомёк ему,
Что дуб, сейчас им
сваленный,
Мой дед рукою
собственной
Когда-то насадил?
Что вон под той
рябиною
Резвились наши детушки,
И Ганичка и Верочка,
Аукались со мной?
Что тут, под этой
липою,
Жена моя призналась
мне,
Что тяжела она
Гаврюшей, нашим первенцем,
И спрятала на грудь
мою
Как вишня покрасневшее
Прелестное лицо?..
Ему была бы выгода –
Радехонек помещичьи
Усадьбы изводить!
Деревней ехать совестно:
Мужик сидит – не двинется,
Не гордость благородную –
Желчь чувствуешь в
груди.
В лесу не рог
охотничий,
Звучит – топор разбойничий,
Шалят!.. а что
поделаешь?
Кем лес убережешь?..
Поля – недоработаны,
Посевы – недосеяны,
Порядку нет следа!
О матушка! о родина!
Не о себе печалимся,
Тебя, родная, жаль.
Ты, как вдова
печальная,
Стоишь с косой
распущенной,
С неубранным лицом!..
Усадьбы переводятся,
Взамен их распложаются
Питейные дома!..
Поят народ распущенный.
Зовут на службы
земские,
Сажают, учат грамоте, –
Нужна ему она!
На всей тебе,
Русь-матушка,
Как клейма на
преступнике,
Как на коне тавро,
Два слова нацарапаны:
„Навынос и распивочно“[12].
Чтоб их читать,
крестьянина
Мудреной русской грамоте
Не стоит обучать!..
А нам земля осталася...
Ой ты, земля
помещичья!
Ты нам не мать,
а мачеха
Теперь...* „А кто
велел? –
Кричат писаки праздные. –
Так вымогать, насиловать
Кормилицу свою!“
А я скажу: – А кто
же ждал? –
Ох! эти проповедники!
Кричат: „Довольно
барствовать!
Проснись, помещик заспанный!
Вставай! – учись! трудись!..“
Трудись! Кому вы
вздумали
Читать такую проповедь!
Я не крестьянин – лапотник –
Я божиею милостью
Российский дворянин!
Россия – не неметчина,
Нам чувства деликатные,
Нам гордость внушена!
Сословья благородные
У нас труду не
учатся.
У нас чиновник
плохонький
И тот полов не
выметет,
Не станет печь
топить...
Скажу я вам, не
хвастая,
Живу почти безвыездно
В деревне сорок лет[13],
А от ржаного колоса
Не отличу ячменного.
А мне поют: „Трудись!“
А если и действительно
Свой долг мы ложно
поняли
И наше назначение
Не в том,
чтоб имя древнее,
Достоинство дворянское
Поддерживать охотою,
Пирами, всякой роскошью
И жить чужим
трудом,
Так надо было ранее
Сказать... Чему учился
я?
Что видел я вокруг?..
Коптил я небо божие,
Носил ливрею
царскую,
Сорил казну народную
И думал век так
жить...
И вдруг... Владыко
праведный!..»
Помещик зарыдал...
Крестьяне добродушные
Чуть тоже не
заплакали,
Подумав про себя:
«Порвалась цепь великая,
Порвалась – расскочилася
Одним концом по
барину,
Другим по мужику!..»
