ПРОЛОГ
III
(ПОСЛЕДЫШ)
Пошли
за Власом странники;
Бабенок тоже несколько
И парней с ними
тронулось;
Был полдень, время
отдыха,
Так набралось порядочно
Народу – поглазеть.
Все стали в ряд
почтительно
Поодаль от господ...
За длинным белым
столиком,
Уставленным бутылками
И кушаньями разными,
Сидели господа.
На первом месте – старый
князь,
Седой, одетый в
белое,
Лицо перекошенное
И – разные глаза.
В петлице крестик
беленький
(Влас говорит:
Георгия
Победоносца крест).
За стулом в белом
галстуке
Ипат, дворовый преданный,
Обмахивает мух.
По сторонам помещика
Две молодые барыни:
Одна черноволосая.
Как свекла губы
красные,
По яблоку – глаза!
Другая белокурая,
С распущенной косой,
Ай, косонька! как
золото
На солнышке горит!
На трех высоких
стульчиках
Три мальчика нарядные,
Салфеточки подвязаны
Под горло у детей.
При них старуха
нянюшка,
А дальше – челядь разная:
Учительницы, бедные
Дворянки. Против барина
–
Гвардейцы черноусые,
Последыша сыны.
За каждым стулом
девочка,
А то и баба
с веткою –
Обмахивает мух.
А под столом
мохнатые
Собачки белошерстые.
Барчонки дразнят их...
Без шапки перед
барином
Стоял бурмистр: «А
скоро ли, –
Спросил помещик, кушая,
–
Окончим сенокос?»
– Да как теперь прикажете:
У нас по положению
Три дня в неделю
барские,
С тягла: работник
с лошадью,
Подросток или женщина,
Да полстарухи в
день,
Господский срок
кончается... –
«Тсс! тсс! – сказал
Утятин князь,
Как человек, заметивший,
Что на тончайшей
хитрости
Другого изловил. –
Какой такой господский
срок?
Откудова ты взял
его?»
И на бурмистра
верного
Навел пытливо глаз.
Бурмистр потупил голову,
– Как приказать изволите!
Два-три денька хорошие,
И сено вашей
милости
Всё уберем, бог
даст!
Не правда ли,
ребятушки?.. –
(Бурмистр воротит к
барщине
Широкое лицо.)
За барщину ответила
Проворная Орефьевна,
Бурмистрова кума:
– Вестимо так, Клим Яковлич.
Покуда вёдро держится,
Убрать бы сено
барское,
А наше – подождет! –
«Бабенка, а умней
тебя! –
Помещик вдруг осклабился
И начал хохотать. —
Ха-ха! дурак!..
Ха-ха-ха-ха!
Дурак! дурак! дурак!
Придумали: господский
срок!
Ха-ха... дурак!
ха-ха-ха-ха!
Господский срок – вся
жизнь раба!
Забыли, что ли, вы:
Я божиею милостью,
И древней царской
грамотой,
И родом и
заслугами
Над вами господин!..»
Влас наземь опускается.
«Что так?» – спросили
странники.
– Да отдохну пока!
Теперь не скоро
князюшка
Сойдет с коня
любимого!
С тех пор,
как слух прошел,
Что воля нам
готовится,
У князя речь одна[1]:
Что мужику у
барина
До светопреставления
Зажату быть в
горсти!.. –
И точно: час без
малого
Последыш говорил!
Язык его не
слушался:
Старик слюною брызгался,
Шипел! И так
расстроился,
Что правый глаз
задергало,
А левый вдруг
расширился
И – круглый, как у
филина, –
Вертелся колесом.
Права свои дворянские,
Веками освященные,
Заслуги, имя древнее
Помещик поминал,
Царевым гневом, божиим
Грозил крестьянам, ежели
Взбунтуются они,
И накрепко приказывал,
Чтоб пустяков не
думала,
Не баловалась вотчина,
А слушалась господ!
«Отцы! – сказал Клим
Яковлич,
С каким-то визгом
в голосе,
Как будто вся
утроба в нем,
При мысли о
помещиках,
Заликовала вдруг. –
Кого же нам и
слушаться?
Кого любить? надеяться
Крестьянству на кого?
Бедами упиваемся,
Слезами умываемся,
Куда нам бунтовать?
Всё ваше, всё
господское –
Домишки наши ветхие,
И животишки хворые,
И сами – ваши мы!
Зерно, что в землю
брошено,
И овощь огородная,
И волос на
нечесаной
Мужицкой голове –
Все ваше, все
господское!
В могилках наши
прадеды,
На печках деды
старые
И в зыбках дети
малые –
Все ваше, все
господское!
А мы, как рыба
в неводе,
Хозяева в дому!»[2]
Бурмистра речь покорная
Понравилась помещику:
Здоровый глаз на
старосту
Глядел с благоволением,
А левый успокоился:
Как месяц в небе
стал!
Налив рукою собственной
Стакан вина заморского,
«Пей!» – барин говорит.
Вино на солнце
искрится,
Густое, маслянистое.
Клим выпил, не
поморщился
И вновь сказал:
«Отцы!
Живем за вашей
милостью,
Как у Христа за
пазухой:
Попробуй-ка без барина
Крестьянин так пожить[3]!
(И снова, плут
естественный,
Глонул вина заморского.)
Куда нам без
господ?
Бояре – кипарисовы,
Стоят, не гнут
головушки!
Над ними – царь один!
А мужики вязовые –
И гнутся-то, и
тянутся,
Скрипят! Где мат
крестьянину,
Там барину сполагоря:
Под мужиком лед
ломится,
Под барином трещит!
Отцы! руководители!
Не будь у нас
помещиков,
Не наготовим хлебушка,
Не запасем травы!
Хранители! радетели!
И мир давно бы
рушился
Без разума господского,
Без нашей простоты!
Вам на роду
написано
Блюсти крестьянство
глупое,
А нам работать,
слушаться,
Молиться на господ!»
Дворовый, что у
барина
Стоял за стулом с
веткою,
Вдруг всхлипнул! Слезы
катятся
По старому лицу.
«Помолимся же господу
За долголетье барина!» –
Сказал холуй
чувствительный[4]
И стал креститься
дряхлою,
Дрожащею рукой.
Гвардейцы черноусые
Кисленько как-то глянули
На верного слугу;
Однако – делать нечего! –
Фуражки сняли, крестятся.
Перекрестились барыни.
Перекрестилась нянюшка,
Перекрестился Клим...
Да и мигнул
Орефьевне:
И бабы, что
протискались
Поближе к господам,
Креститься тоже начали,
Одна так даже
всхлипнула
Вподобие дворового.
(«Урчи! вдова
Терентьевна!
Старуха полоумная!» –
Сказал сердито Влас.)
Из тучи солнце
красное
Вдруг выглянуло; музыка
Протяжная и тихая
Послышалась с реки...
Помещик так растрогался,
Что правый глаз
заплаканный
Ему платочком вытерла
Сноха с косой
распущенной
И чмокнула старинушку
В здоровый этот
глаз.
«Вот! – молвил он
торжественно
Сынам своим наследникам
И молодым снохам. –
Желал бы я, чтоб
видели
Шуты, врали столичные,
Что обзывают дикими
Крепостниками нас,
Чтоб видели, чтоб
слышали...»
Тут случай неожиданный
Нарушил речь господскую:
Один мужик не
выдержал –
Как захохочет вдруг!
Задергало Последыша.
Вскочил, лицом уставился
Вперед! Как рысь,
высматривал
Добычу. Левый глаз
Заколесил... «Сы-скать
е-го!
Сы-скать бун-тов-щи-ка!»
Бурмистр в толпу
отправился;
Не ищет виноватого,
А думает: как быть?
Пришел в ряды
последние,
Где были наши
странники,
И ласково сказал:
«Вы люди чужестранные,
Что с вами он
поделает?
Подите кто-нибудь!»
Замялись наши странники,
Желательно бы выручить
Несчастных вахлаков,
Да барин глуп:
судись потом,
Как влепит сотню
добрую
При всем честном
миру!
«Иди-ка ты, Романушка! –
Сказали братья Губины. –
Иди! ты любишь бар!»
– Нет, сами вы попробуйте! –
И стали наши
странники
Друг дружку посылать.
Клим плюнул. «Ну-ка,
Власушка,
Придумай, что тут
сделаем?
А я устал; мне
мочи нет!»
– Ну, да и врал же ты! –
«Эх, Влас Ильич!
где враки-то? –
Сказал бурмистр с
досадою. –
Не в их руках
мы, что ль?..
Придет пора последняя:
Заедем все в ухаб,
Не выедем никак,
В кромешный ад
провалимся,
Так ждет и там
крестьянина
Работа на господ!»
– Что ж там-то будет, Климушка? –
«А будет что
назначено:
Они в котле кипеть,
А мы дрова
подкладывать!»
(Смеются мужики.)
Пришли сыны Последыша:
«Эх! Клим-чудак! до
смеху ли?
Старик прислал нас;
сердится,
Что долго нет
виновного...
Да кто у вас
сплошал?»
– А кто сплошал, и надо бы
Того тащить к
помещику,
Да всё испортит он!
Мужик богатый...
Питерщик...
Вишь, принесла нелегкая
Домой его на грех!
Порядки наши чудные
Ему пока в
диковину,
Так смех и
разобрал!
А мы
теперь расхлебывай! –
«Ну... вы его не
трогайте,
А лучше киньте
жеребий.
Заплатим мы: вот
пять рублей...»
– Нет! разбегутся все...
–
«Ну, так скажите
барину,
Что виноватый спрятался».
– А завтра как? Забыли вы
Агапа неповинного? –
«Что ж делать?..
Вот беда!»
– Давай сюда бумажку ту!
Постойте! я вас
выручу! –
Вдруг объявила бойкая
Бурмистрова кума.
И побежала к
барину,
Бух в ноги: – Красно
солнышко!
Прости, не погуби!
Сыночек мой единственный,
Сыночек надурил!
Господь его без
разуму
Пустил на свет!
Глупешенек:
Идет из бани – чешется!
Лаптишком, вместо
ковшика,
Напиться норовит!
Работать не работает,
Знай, скалит зубы
белые[5],
Смешлив... так бог
родил!
В дому-то мало
радости:
Избенка развалилася,
Случается, есть нечего –
Смеется дурачок!
Подаст ли кто
копеечку,
Ударит ли по
темени –
Смеется дурачок!
Смешлив... что с
ним поделаешь?
Из дурака, родименький,
И горе смехом прет!
–
Такая баба бойкая!
Орет, как на
девишнике,
Целует ноги барину.
«Ну, бог с тобой!
Иди! –
Сказал Последыш ласково.
Я не сержусь на
глупого,
Я сам над ним
смеюсь!»
«Какой ты добрый!» –
молвила
Сноха черноволосая
И старика погладила
По белой голове.
Гвардейцы черноусые
Словечко тоже вставили:
Где ж дурню
деревенскому
Понять слова господские,
Особенно Последыша
Столь умные слова?
А Клим полой
суконною
Отер глаза бесстыжие[6]
И пробурчал: «Отцы!
Отцы! сыны атечества!
Умеют наказать,
Умеют и помиловать!»
Повеселел старик!
Спросил вина шипучего.
Высоко пробки прянули,
Попадали на баб.
С испугу бабы
визгнули,
Шарахнулись. Старинушка
Захохотал! За ним
Захохотали барыни.
За ними – их мужья,
Потом дворецкий
преданный,
Потом кормилка, нянюшка,
А там – и весь
народ!
Пошло веселье! Барыни,
По приказанью барина,
Крестьянам поднесли,
Подросткам дали пряников,
Девицам сладкой водочки,
И бабы тоже выпили
По рюмке
простяку...
Последыш пил да
чокался,
Красивых снох пощипывал.
( – Вот так-то! где
бы старому
Лекарство пить, – заметил
Влас, –
Он пьет вино
стаканами.
Давно уж меру
всякую
Как в гневе, так
и в радости
Последыш потерял. – )
Гремит на Волге
музыка.
Поют и пляшут
девицы –
Ну, словом, пир
горой!
К девицам присоседиться
Хотел старик, встал
на ноги
И чуть не полетел!
Сын поддержал родителя[7].
Старик стоял: притопывал,
Присвистывал, прищелкивал,
А глаз свое
выделывал –
Вертелся колесом!
«А вы что ж
не танцуете? –
Сказал Последыш барыням
И молодым сынам. –
Танцуйте!» Делать нечего!
Прошлись они под
музыку.
Старик их осмеял!
Качаясь, как на
палубе
В погоду непокойную,
Представил он, как
тешились
В его-то времена[8]!
«Спой, Люба!» Не
хотелося
Петь белокурой барыне,
Да старый так
пристал!
Чудесно спела барыня!
Ласкала слух та
песенка,
Негромкая и нежная,
Как ветер летним
вечером,
Легонько пробегающий
По бархатной муравушке,
Как шум дождя
весеннего
По листьям молодым!
Под песню ту
прекрасную
Уснул Последыш. Бережно
Снесли его в ладью
И уложили сонного.
Над ним с зеленым
зонтиком
Стоял дворовый преданный,
Другой рукой отмахивал
Слепней и комаров.
Сидели молча бравые
Гребцы; играла музыка
Чуть слышно... лодка
тронулась
И мерно поплыла...
У белокурой барыни
Коса, как флаг
распущенный,
Играла на ветру...
«Уважил я Последыша! –
Сказал бурмистр. – Господь
с тобой!
Куражься, колобродь!
Не знай про волю
новую,
Умри, как жил,
помещиком,
Под песни наши
рабские,
Под музыку холопскую[9] –
Да только поскорей!
Дай отдохнуть
крестьянину!
Ну, братцы! поклонитесь
мне,
Скажи спасибо, Влас
Ильич:
Я миру порадел!
Стоять перед Последышем
Напасть... язык
примелется.
А пуще смех долит.
Глаз этот... как
завертится,
Беда! Глядишь да
думаешь:
„Куда ты, друг
единственный?
По надобности
собственной
Аль по чужим делам?
Должно быть, раздобылся
ты
Курьерской подорожною!..“
Чуть раз не
прыснул я.
Мужик я пьяный,
ветреный,
В амбаре крысы с
голоду
Подохли, дом пустехонек[10],
А не взял бы,
свидетель бог,
Я за такую каторгу
И тысячи рублей,
Когда б не знал
доподлинно,
Что я перед
последышем
Стою... что он
куражится
По воле по моей...»
Влас отвечал задумчиво:
– Бахвалься! А давно ли мы,
Не мы одни – вся
вотчина...
(Да все крестьянство
русское!)
Не в шутку, не
за денежки,
Не три-четыре месяца,
А целый век... да
что уж тут!
Куда уж нам
бахвалиться,
Недаром вахлаки! –
Однако Клима Лавина
Крестьяне полупьяные
Уважили: «Качать его!»
И ну качать... «ура!»
Потом вдову Терентьевну
С Гаврилкой,
малолеточком,
Клим посадил рядком
И жениха с
невестою
Поздравил! Подурачились
Досыта мужики.
Приели все, все
припили,
Что господа оставили,
И только поздним
вечером
В деревню прибрели.
Домашние их встретили
Известьем неожиданным:
Скончался старый князь!
«Как так?» – Из лодки
вынесли
Его уж бездыханного –
Хватил второй удар! –
Крестьяне пораженные
Переглянулись... крестятся....
Вздохнули... Никогда
Такого вздоха дружного,
Глубокого-глубокого
Не испускала бедная
Безграмотной губернии
Деревня Вахлаки...
Но радость их
вахлацкая
Была непродолжительна.
Со смертию Последыша
Пропала ласка барская:
Опохмелиться не дали
Гвардейцы вахлакам!
А за луга поемные
Наследники с крестьянами
Тягаются доднесь.
Влас за крестьян
ходатаем,
Живет в Москве...
был в Питере...
А толку что-то нет!
