ПРОЛОГ
II
(ПОСЛЕДЫШ)
–
Помещик наш особенный:
Богатство непомерное.
Чин важный,
род вельможеский,
Весь век чудил, дурил.
Да вдруг
гроза
и грянула...[1]
Не верит:
врут,
разбойники!
Посредника, исправника
Прогнал! дурит по-старому[2].
Стал крепко
подозрителен,
Не поклонись
– дерет!
Сам губернатор к барину
Приехал: долго спорили,
Сердитый голос барина
В застольной дворня слышала;
Озлился так,
что
к вечеру
Хватил его удар[3]!
Всю половину левую
Отбило: словно мертвая
И, как земля,
черна...
Пропал ни за копеечку!
Известно, не корысть,
А спесь его
подрезала.
Соринку он терял. –
«Что значит, други милые,
Привычка-то помещичья!
–
Заметил Митродор.
«Не только
над помещиком,
Привычка над крестьянином
Сильна, – сказал Пахом. –
Я раз, по подозрению
В острог попавши, чудного
Там видел мужика.
За конокрадство, кажется,
Судился, звали Сидором,
Так из острога барину
Он посылал
оброк!
(Доходы арестантские
Известны: подаяние[4],
Да что-нибудь
сработает,
Да стащит что-нибудь.)
Ему смеялись прочие:
"А ну, на поселение
Сошлют – пропали денежки!"
«Всё лучше,
– говорит...»
«Ну, дальше, дальше, дедушка!»
–
Соринка – дело плевое,
Да только
не в глазу:
Пал дуб
на море тихое,
И море
всё
заплакало
–
Лежит старик
без памяти
(Не встанет, так
и думали!)
Приехали сыны,
Гвардейцы черноусые
(Вы их на пожне видели,
А барыни красивые –
То жены молодцов).
У старшего
доверенность
Была: по ней с посредником
Установили грамоту...
Ан вдруг и встал старик!
Чуть заикнулись... Господи!
Как зверь
метнулся раненый
И загремел, как гром!
Дела-то всё недавние,
Я был в то время старостой,
Случился тут
– так слышал
сам,
Как он честил помещиков,
До слова помню всё.
«Корят жидов, что предали
Христа... а вы что
сделали?
Права свои
дворянские,
Веками освященные,
Вы предали!..» Сынам
Сказал: «Вы трусы подлые!
Не дети вы мои!
Пускай бы люди мелкие,
Что вышли из поповичей
Да, понажившись взятками,
Купили мужиков[5],
Пускай бы... им простительно!
А вы... князья У-тя-ти-ны?
Какие вы Утятины!
Идите вон!.. подкидыши,
Не дети вы мои!»
Оробели наследники[6]:
А ну как перед
смертию
Лишит наследства? Мало
ли
Лесов, земель
у батюшки?
Что денег понакоплено,
Куда пойдет добро?
Гадай! У князя в Питере
Три дочери побочные
За генералов выданы,
Не отказал
бы им!
А князь опять больнехонек...
Чтоб только время
выиграть,
Придумать: как
тут
быть,
Которая-то барыня
(Должно быть, белокурая:
Она ему, сердечному,
Слыхал я, терла щеткою
В то время левый бок)
Возьми и брякни барину.
Что мужиков помещикам
Велели воротить!
Поверил! Проще малого
Ребенка стал старинушка,
Как паралич расшиб!
Заплакал! пред иконами
Со всей
семьею
молится,
Велит служить молебствие,
Звонить в колокола!
И силы словно
прибыло,
Опять: охота, музыка,
Дворовых дует
палкою,
Велит созвать
крестьян.
С дворовыми наследники
Стакнулись, разумеется,
А есть один (он давеча
С салфеткой пробегал),
Того и уговаривать
Не надо
было: барина
Столь много любит он!
Ипатом прозывается.
Как воля нам готовилась,
Так он не верил ей[7]:
«Шалишь! Князья Утятины
Останутся без вотчины?
Нет, руки коротки!»
Явилось «Положение»,
–
Ипат сказал: «Балуйтесь вы!
А я князей Утятиных
Холоп – и весь тут сказ!»
Не может
барских
милостей
Забыть Ипат! Потешные
О детстве и
о
младости,
Да и
о
самой
старости
Рассказы у него
(Придешь, бывало,
к барину.
Ждешь, ждешь... Неволей слушаешь,
Сто раз я слышал их).
«Как был
я мал, наш князюшка
Меня рукою собственной
В тележку запрягал.
Достиг я резвой младости:
Приехал в отпуск князюшка
И, подгулявши,
выкупал
Меня, раба
последнего,
Зимою в проруби!
Да как чудно! Две проруби:
В одну
опустит
в неводе,
В другую
мигом вытянет –
И водки
поднесет.
Клониться стал
я к старости.
Зимой дороги
узкие,
Так часто
с князем, ездили
Мы гусем
в пять коней.
Однажды князь
– затейник же!
–
И посади
фалетуром
Меня, раба
последнего.
Со скрипкой
– впереди.
Любил он крепко музыку.
"Играй, Ипат!"
А кучеру
Кричит: "пошел живей!"
Метель была
изрядная,
Играл я: руки заняты,
А лошадь
спотыкливая
–
Свалился я
с
нее!
Ну, сани,
разумеется,
Через меня проехали,
Попридавили грудь.
Не то беда: а холодно.
Замерзнешь – нет спасения.
Кругом пустыня,
снег...
Лежу, а небо
ясное,
Гляжу на звезды частые
Да каюсь
во грехах.
Так что
же, друг ты истинный?
Послышал я бубенчики.
Чу, ближе! чу, звончей!
Вернулся князь (закапали
Тут слезы
у дворового.
И сколько
ни рассказывал.
Всегда тут плакал он!),
Одел меня, согрел меня
И рядом,
недостойного,
С своей особой княжеской
В санях
привез
домой!»
Похохотали странники...
Глонув вина
(в четвертый раз).
Влас продолжал: «Наследники
Ударили и вотчине
Челом: "Нам жаль родителя,
Порядков новых,
нонешних
Ему не перенесть.
Поберегите батюшку!
Помалчивайте, кланяйтесь,
Да не перечьте
хворому,
Мы вас вознаградим:
За лишний
труд,
за барщину,
За
слово даже бранное –
За все заплатим
вам.
Недолго жить
сердечному,
Навряд ли два-три месяца,
Сам дохтур
объявил!
Уважьте нас,
послушайтесь,
Мы вам
луга
поемные
По Волге подарим;
Сейчас пошлем
посреднику
Бумагу, дело верное!"
Собрался мир,
галдит!
Луга-то (эти
самые),
Да водка,
да с три короба
Посулов то и сделали,
Что мир решил помалчивать
До смерти
старика.
Поехали к посреднику[8]:
Смеется! «Дело доброе,
Да и луга хорошие,
Дурачьтесь, бог простит!
Нет на Руси, вы знаете,
Помалчивать да кланяться
Запрета никому!»
Однако я противился:
«Вам, мужикам, сполагоря,
А мне-то
каково?
Что ни случится – к барину
Бурмистра! что
ни вздумает,
За мной пошлет! Как
буду
я
На спросы
бестолковые
Ответствовать? дурацкие
Приказы исполнять?»
– Ты стой пред ним без шапочки,
Помалчивай да кланяйся,
Уйдешь – и дело кончено.
Старик больной, расслабленный,
Не помнит ничего! –
Оно и правда: можно бы!
Морочить полоумного
Нехитрая статья.
Да быть шутом гороховым,
Признаться, не хотелося.
И так
я
на веку,
У притолоки
стоючи,
Помялся перед барином
Досыта! «Коли мир
(Сказал я, миру кланяясь)
Дозволит покуражиться
Уволенному барину
В останные
часы,
Молчу и я – покорствую,
А только что от должности
Увольте вы меня!»
Чуть дело
не разладилось.
Да Климка Лавин выручил:
«А вы бурмистром
сделайте
Меня! Я удовольствую
И старика,
и вас.
Бог приберет Последыша
Скоренько, а у вотчины
Останутся луга.
Так будем
мы начальствовать,
Такие мы строжайшие
Порядки заведем,
Что надорвет
животики
Вся вотчина... Увидите!»
Долгонько думал мир.
Что ни
на есть отчаянный
Был Клим
мужик:
и пьяница,
И на руку нечист.
Работать не работает,
С цыганами
вожжается.
Бродяга, коновал!
Смеется над трудящимся:
С работы,
как ни мучайся,
Не будешь
ты богат,
А будешь
ты горбат!
А впрочем, парень грамотный,
Бывал в Москве и
в
Питере,
В Сибирь езжал с купечеством,
Жаль, не остался там!
Умен, а грош не держится,
Хитер, а попадается
Впросак! Бахвал
мужик!
Каких-то слов
особенных
Наслушался: Атечество,
Москва первопрестольная,
Душа великорусская.
«Я – русский мужичок!»
–
Горланил диким голосом
И, кокнув
в лоб посудою,
Пил залпом полуштоф!
Как рукомойник кланяться
Готов за водку всякому,
А есть
казна –
поделится,
Со встречным
все пропьет!
Горазд орать,
балясничать,
Гнилой товар
показывать
С хазового
конца[9].
Нахвастает с три короба,
А уличишь
– отшутится
Бесстыжей поговоркою,
Что «за погудку правую
Смычком по роже бьют!»[10]
Подумавши, оставили
Меня бурмистром: правлю я
Делами и теперь.
А перед
старым
барином
Бурмистром Климку назвали,
Пускай его!
По барину
Бурмистр! перед
Последышем
Последний человек!
У Клима
совесть глиняна,
А бородища Минина,
Посмотришь, так
подумаешь,
Что не найти крестьянина
Степенней и трезвей.
Наследники построили
Кафтан ему: одел его –
И сделался Клим Яковлич
Из Климки
бесшабашного,
Бурмистр первейший сорт.
Пошли порядки
старые!
Последышу-то нашему,
Как на беду, приказаны
Прогулки. Что
ни день.
Через деревню катится
Рессорная колясочка:
Вставай! картуз долой[11]!
Бог весть
с чего накинется,
Бранит, корит;
с угрозою
Подступит – ты молчи!
Увидит в поле пахаря
И за его же полосу
Облает: и лентяи-то,
И лежебоки мы!
А полоса
сработана,
Как никогда
на барина
Не работал мужик,
Да невдомек Последышу,
Что уж давно не барская,
А наша
полоса!
Сойдемся – смех! У каждого
Свой сказ про юродивого
Помещика: икается,
Я думаю, ему!
А тут
еще
Клим Яковлич.
Придет, глядит начальником
(Горда свинья:
чесалася
О барское
крыльцо!),
Кричит: «Приказ
по вотчине!»
Ну,
слушаем приказ.
«Докладывал я барину,
Что у вдовы Терентьевны
Избенка развалилася,
Что баба побирается
Христовым подаянием,
Так барин приказал:
На той
вдове
Терентьевой
Женить Гаврилу Жохова,
Избу поправить
заново,
Чтоб жили
в ней, плодилися
И правили тягло!»
А той
вдове –
под семьдесят,
А жениху
– шесть лет!
Ну, хохот,
разумеется!..
Другой приказ: «Коровушки
Вчера гнались
до солнышка
Близ барского
двора
И так
мычали,
глупые,
Что разбудили барина, –
Так пастухам приказано
Впредь унимать коров!»[12]
Опять смеется вотчина.
«А что смеетесь? Всякие
Бывают приказания:
Сидел на губернаторстве
В Якутске генерал.
Так на
кол тот коровушек
Сажал! Долгонько слушались
Весь город
разукрасили.
Как Питер
монументами,
Казненными коровами,
Пока не догадалися,
Что спятил
он с ума!»
Еще приказ: «У сторожа,
У ундера
Софронова,
Собака непочтительна:
Залаяла на барина,
Так ундера
прогнать,
А сторожем
к помещичьей
Усадьбе назначается
Еремка!..» Покатилися
Опять крестьяне
со смеху:
Еремка тот
с рождения
Глухонемой дурак!
*
Доволен Клим.
Нашел-таки
По нраву
должность! Бегает,
Чудит, во все мешается,
Пить даже меньше стал!
Бабенка есть
тут
бойкая,
Орефьевна, кума
ему,
Так с ней Климаха
барина
Дурачит заодно.
Лафа бабенкам! бегают
На барский двор с полотнами,
С грибами,
с земляникою:
Все покупают
барыни,
И кормят,
и поят!
Шутили мы,
дурачились,
Да вдруг
и дошутилися
До
сущей до беды.
Был грубый,
непокладистый
У нас мужик Агап Петров.
Он много
нас
корил:
«Ай, мужики! Царь сжалился,
Так вы
в хомут охотою...
Бог с ними, с сенокосами!
Знать не
хочу господ!..»
Тем только
успокоили,
Что штоф вина поставили
(Винцо-то он любил).
Да черт
его
со временем
Нанес-таки на барина:
Везет Агап бревно
(Вишь, мало ночи глупому,
Так воровать отправился
Лес – среди бела дня!).
Навстречу та колясочка
И барин
в ней: «Откудова
Бревно такое славное
Везешь ты,
мужичок?..»
А сам
смекнул откудова.
Агап молчит:
бревешко-то
Из лесу
из господского,
Так что тут говорить!
Да больно
уж окрысился
Старик: пилил,
пилил
его,
Права свои
дворянские
Высчитывал ему!
Крестьянское терпение
Выносливо, а временем
Есть и ему конец.
Агап раненько выехал,
Без завтрака: крестьянина
Тошнило уж и так,
А тут еще речь
барская,
Как муха неотвязная,
Жужжит под ухо самое...
Захохотал Агап!
«Ах шут
ты,
шут
гороховый!
Нишкни!» – да и пошел!
Досталось тут Последышу
За дедов
и
за прадедов,
Не только
за себя.
Известно, гневу нашему
Дай волю!
Брань господская
Что жало комариное,
Мужицкая – обух!
Опешил барин!
Легче бы
Стоять ему под пулями,
Под каменным
дождем!
Опешили и сродники,
Бабенки было бросились
К Агапу
с уговорами,
Так он вскричал:
«Убью!..
Что брага, раскуражились
Подонки из поганого
Корыта... Цыц! Нишкни!
Крестьянских душ
владение
Покончено. Последыш ты!
Последыш ты!
По милости
Мужицкой нашей
глупости
Сегодня ты начальствуешь,
А завтра
мы Последышу
Пинка – и кончен
бал!
Иди домой, похаживай,
Поджавши хвост,
по горницам,
А нас
оставь! Нишкни!..»
«Ты – бунтовщик!» – с
хрипотою
Сказал старик; затрясся весь
И полумертвый
пал
«Теперь конец!»
– подумали
Гвардейцы черноусые
И барыни
красивые;
Ан вышло
– не конец!
Приказ: пред всею вотчиной,
В присутствии помещика,
За дерзость беспримерную
Агапа наказать[13].
Забегали наследники
И жены
их – к Агапушке,
И к Климу, и
ко мне!
«Спасите нас,
голубчики!
Спасите!» Ходят бледные:
«Коли обман откроется,
Пропали мы совсем!»
Пошел бурмистр орудовать!
С Агапом
пил
до вечера,
Обнявшись, до полуночи
Деревней с ним гулял,
Потом опять
с полуночи
Поил его
– и пьяного
Привел на барский двор.
Все обошлось любехонько:
Не мог
с крылечка сдвинуться
Последыш – так расстроился...
Ну, Климке
и лафа!
В конюшню
плут
преступника
Привел, перед
крестьянином
Поставил штоф
вина:
«Пей да кричи: помилуйте!
Ой, батюшки! ой, матушки!»
Послушался Агап.
Чу, вопит! Словно музыку,
Последыш стоны
слушает;
Чуть мы
не рассмеялися,
Как стал
он приговаривать:
«Ка-тай е-го,
раз-бой-ни-ка,
Бун-тов-щи-ка... Ка-тай!»
Ни дать
ни взять под розгами
Кричал Агап,
дурачился,
Пока не допил штоф.
Как из конюшни вынесли
Его мертвецки пьяного
Четыре мужика,
Так барин даже сжалился:
«Сам виноват, Агапушка! –
Он ласково сказал...»
«Вишь, тоже добрый! сжалился», –
Заметил Пров,
а Влас ему:
– Не зол... да есть пословица:
Хвали траву
в стогу,
А барина
– в гробу!
Все лучше,
кабы
бог
его
Прибрал... Уж нет Агапушки...
–
«Как умер?»
– Да, почтенные:
Почти что
в тот же день!
Он к вечеру разохался,
К полуночи попа просил,
К белу свету преставился.
Зарыли и поставили
Животворящий крест...
С чего? Один бог
ведает!
Конечно, мы
не тронули
Его не только розгами –
И пальцем.
Ну а все ж
Нет-нет – да и подумаешь:
Не будь такой оказии,
Не умер
бы Агап!
Мужик сырой, особенный,
Головка непоклончива,
А тут: иди, ложись!
Положим, ладно кончилось,
А все
Агап надумался:
Упрешься – мир осердится,
А мир дурак – доймет!
Все разом
так
подстроилось:
Чуть молодые
барыни
Не целовали
старого,
Полсотни, чай,
подсунули,
А пуще:
Клим
бессовестный,
Сгубил его,
анафема,
Винищем!.. Вон
от барина
Посол идет:
откушали!
Зовет, должно
быть,
старосту,
Пойду взгляну
камедь!
–
