И СТАРОЕ И НОВОЕ
Иона
кончил;
крестится;
Народ молчит. Вдруг прасола
Сердитым криком прорвало:
– Эй вы,
тетери сонные!
Па-ром, жи-вей,
па-ром!
–
«Парома не докличешься
До солнца! перевозчики
И днем-то трусу празднуют,
Паром у них худой[1],
Пожди! Про Кудеяра-то...»
– Па-ром! пар-ром! пар-ром! –
Ушёл, с телегой возится.
Корова к ней привязана –
Он пнул
ее ногой;
В ней
курочки курлыкают,
Сказал им:
– Дуры! цыц!
–
Теленок в ней мотается
–
Досталось и теленочку
По звездочке на лбу.
Ожег коня саврасого
Кнутом – и к Волге двинулся.
Плыл месяц над дорогою.
Такая тень
потешная
Бежала рядом
с прасолом
По лунной полосе!
«Отдумал, стало, драться-то?
А спорить
– видит – не о чем, –
Заметил Влас.
– Ой, господи!
Велик дворянский грех!»
– Велик, а всё не быть ему
Против греха крестьянского,
–
Опять Игнатий Прохоров
Не вытерпел
– сказал.
Клим плюнул:
«Эк
приспичило!
Кто с чем, а нашей галочке
Родные галченяточки
Всего милей...
Ну,
сказывай,
Что за великий грех?»
Крестьянский грех
Аммирал-вдовец по морям ходил,
По морям ходил, корабли водил,
Под Ачаковым
бился
с туркою[2],
Наносил ему
поражение,
И дала
ему государыня
Восемь тысяч душ в награждение.
В той
ли вотчине припеваючи
Доживает век аммирал-вдовец,
И вручает он, умираючи,
Глебу-старосте золотой ларец.
«Гой ты,
староста!
Береги ларец!
Воля в нем моя сохраняется:
Из цепей-крепей
на свободушку
Восемь тысяч душ отпускается!»
Аммирал-вдовец на столе лежит...
Дальний родственник хоронить катит...
Схоронил, забыл! Кличет старосту
И заводит
с ним речь
окольную;
Всё повыведал, насулил ему
Горы золота, выдал вольную...
Глеб – он жаден был – соблазняется:
Завещание сожигается!
На десятки
лет
до недавних дней
Восемь тысяч душ закрепил
злодей,
С родом,
с племенем;
что
народу-то!
Что народу-то!
с камнем в воду-то!
Всё прощает
бог,
а Иудин грех
Не прощается.
Ой, мужик! мужик! ты грешнее всех,
И за
то тебе вечно маяться!
Суровый и рассерженный.
Громовым, грозным
голосом
Игнатий кончил речь.
Толпа вскочила
на ноги,
Пронесся вздох,
послышалось:
«Так вот
он,
грех
крестьянина!
И впрямь страшенный грех!»
– И
впрямь:
нам
вечно маяться,
Ох-ох!.. – сказал сам
староста,
Опять убитый,
в лучшее
Не верующий
Влас.
И скоро
поддававшийся
Как горю,
так
и радости,
«Великий грех! великий грех!
–
Тоскливо вторил Клим.
Площадка перед Волгою.
Луною освещенная,
Переменилась вдруг.
Пропали люди
гордые,
С уверенной
походкою,
Остались вахлаки,
Досыта не едавшие,
Несолоно хлебавшие,
Которых вместо
барина
Драть будет волостной.
К которым
голод
стукнуться
Грозит: засуха долгая,
А тут еще – жучок!
Которым прасол-выжига
Урезать цену хвалится
На их добычу трудную.
Смолу, слезу вахлацкую, –
Урежет, попрекнет:
«За что платить вам много-то?
У вас товар некупленный,
Из вас
на солнце топится
Смола, как
из сосны!»
Опять упали бедные
На дно
бездонной
пропасти,
Притихли, приубожились,
Легли на животы;
Лежали, думу думали
И вдруг
запели. Медленно,
Как туча
надвигается,
Текли слова
тягучие.
Так песню
отчеканили,
Что сразу
наши
странники
Упомнили ее.
Голодная
Стоит мужик
– колышется,
Идет мужик
– не дышится!
С коры его распучило,
Тоска-беда измучила.
Темней лица стеклянного
Не видано у пьяного.
Идет – пыхтит, идет – и спит,
Прибрел туда, где рожь
шумит
Как идол
стал на полосу,
Стоит, поет без голосу:
«Дозрей скорей рожь-матушка!
Я пахарь
твой, Панкратушка!
Ковригу съем гора горой,
Ватрушку съем со стол большой!
Всё съем
один, управлюсь сам.
Хоть мать, хоть сын
проси – не дам!»
«Ой, батюшки, есть хочется!» –
Сказал упалым голосом
Один мужик;
из пещура
Достал краюху – ест.
«Поют они
без
голосу,
А слушать – дрожь
по волосу!» –
Сказал другой мужик.
И правда, что
не голосом –
Нутром – свою «Голодную»
Пропели вахлаки.
Иной во время пения
Стал на ноги, показывал,
Как шел
мужик
расслабленный,
Как сон
долил
голодного,
Как ветер
колыхал.
И были
строги, медленны
Движенья. Спев
«Голодную».
Шатаясь, как
разбитые.
Гуськом пошли
к ведерочку
И выпили
певцы.
«Дерзай!» – за ними слышится
Дьячково слово; сын его
Григорий, крестник старосты,
Подходит к
землякам.
«Хошь водки?» – Пил достаточно.
Что тут
у вас случилося?
Как в воду вы опущены?..
– «Мы?.. что
ты?..» Насторожились,
Влас положил
на крестника
Широкую ладонь.
– Неволя к вам вернулася?
Погонят вас
на барщину?
Луга у вас отобраны?
– «Луга-то?.. Шутишь,
брат!»
– Так что
ж переменилося?..
Закаркали «Голодную»,
Накликать голод
хочется?
– «Никак и впрямь ништо!» –
Клим как
из пушки выпалил;
У многих
зачесалися
Затылки, шепот
слышится:
«Никак и впрямь ништо!»
«Пей, вахлачки, погуливай!
Все ладно, все по-нашему,
Как было
ждано-гадано.
Не вешай
головы!»
– По-нашему
ли Климушка?
А Глеб-то?.. – Потолковано
Немало: в рот положено.
Что не они ответчики
За Глеба окаянного,
Всему виною: крепь!
– Змея родит змеенышей.
А крепь – грехи помещика,
Грех Якова
несчастного,
Грех Глеба
родила!
Нет крепи – нет
помещика,
До петли
доводящего
Усердного раба,
Нет крепи – нет дворового,
Самоубийством мстящего
Злодею своему,
Нет крепи – Глеба нового
Не будет
на Руси! –
Всех пристальней, всех радостней
Прослушал Гришу Пров:
Осклабился, товарищам
Сказал победным
голосом:
«Мотайте-ка на ус!»
Пошло, толпой подхвачено,
О крепи слово верное
Трепаться: «Нет змеи –
Не будет
и змеенышей!»
Клим Яковлев
Игнатия
Опять ругнул: «Дурак же ты!»
Чуть-чуть не подрались!
Дьячок рыдал над Гришею:
«Создаст же бог головушку!
Недаром порывается
В Москву,
в новорситет!»
А Влас
его поглаживал:
«Дай бог
тебе
и серебра,
И золотца, дай умную,
Здоровую жену!»
– Не надо мне
ни серебра,
Ни золота,
а дай господь,
Чтоб землякам моим
И каждому
крестьянину
Жилось вольготно-весело
На всей
святой
Руси! –
Зардевшись, словно
девушка,
Сказал из сердца самого
Григорий – и ушел.
Светает. Снаряжаются
Подводчики. «Эй,
Влас Ильич!
Иди сюда,
гляди,
кто
здесь!» –
Сказал Игнатий Прохоров,
Взяв к бревнам приваленную
Дугу. Подходит Влас,
За ним
бегом Клим Яковлев,
За Климом
– наши странники
(Им дело
до всего):
За бревнами, где нищие
Вповалку спали
с вечера,
Лежал какой-то смученный,
Избитый человек;
На нем
одёжа
новая,
Да только вся изорвана.
На шее
красный шелковый
Платок, рубаха красная,
Жилетка и часы.
Нагнулся Лавин
к спящему,
Взглянул и с криком: «Бей его!»
Пнул в зубы каблуком.
Вскочил детина, мутные
Протер глаза,
а Влас его
Тем временем
в скулу.
Как крыса прищемленная,
Детина пискнул жалобно –
И к лесу! Ноги длинные,
Бежит – земля дрожит!
Четыре парня
бросились
В погоню
за детиною,
Народ кричал
им:
«Бей его!»,
Пока в лесу не скрылися
И парни,
и беглец.
«Что за мужчина? – старосту
Допытывали странники. –
За что
его
тузят?»
– Не знаем, так наказано
Нам из села из Тискова,
Что буде где покажется
Егорка Шутов
– бить его!
И бьем.
Подъедут тисковцы.
Расскажут. Удоволили? –
Спросил старик
вернувшихся
С погони молодцов.
«Догнали, удоводили!
Побег к Кузьмо-Демьянскому,
Там, видно,
переправиться
За Волгу
норовит».
«Чудной народ!
бьют сонного.
За что про что
не знаючи...»
– Коли всем миром велено:
«Бей!» – стало, есть
за что! –
Прикрикнул Влас
на странников. –
Не ветрогоны
тисковцы,
Давно ли там десятого
Пороли?.. Не до шуток им.
Ай, служба – должность
подлая!..
Гнусь-человек! – Не бить его,
Так уж кого и бить?
Не нам одним наказано:
От Тискова
по Волге-то
Тут деревень четырнадцать, –
Чай, через
все
четырнадцать
Прогнали, как сквозь строй! –
Притихли наши странники.
Узнать-то им желательно,
В чем
штука?
да прогневался
И так
уж дядя Влас.
Совсем светло. Позавтракать
Мужьям хозяйки вынесли:
Ватрушки с творогом.
Гусятина (прогнали
тут
Гусей; три
затомилися,
Мужик их нес под мышкою:
«Продай! помрут
до
городу!» –
Купили ни за что).
Как пьет мужик, толковано
Немало, а
не всякому
Известно, как
он ест.
Жаднее на говядину,
Чем на вино, бросается.
Был тут
непьющий
каменщик,
Так опьянел
с гусятины,
На что твое вино!
Чу! слышен
крик: «Кто едет-то!
Кто едет-то!» Наклюнулось
Еще подспорье шумному
Веселью вахлаков.
Воз с сеном приближается,
Высоко на возу
Сидит солдат Овсяников,
Верст на двадцать
в окружности
Знакомый мужикам,
И рядом
с ним Устиньюшка,
Сироточка-племянница,
Поддержка старика.
Райком кормился дедушка[3],
Москву да Кремль показывал,
Вдруг инструмент испортился,
А капиталу
нет!
Три желтенькие ложечки
Купил – так не приходятся
Заученные натвердо
Присловья к новой музыке,
Народа не смешат!
Хитер солдат!
по времени
Слова придумал
новые,
И ложки
в ход пошли.
Обрадовались старому:
«Здорово, дедко! спрыгни-ка,
Да выпей
с нами рюмочку,
Да в ложечки ударь!»
– Забраться-то забрался я,
А как сойду, не ведаю:
Ведет! – «Небось до города
Опять за полной пенцией?
Да город-то сгорел!»
– Сгорел?
И поделом ему!
Сгорел? Так
я
до Питера!
Там все мои приятели
Гуляют с полной
пенцией,
Там дело разберут. –
«Чай, по чугунке тронешься?»
Служивый посвистал:
– Недолго послужила ты
Народу православному,
Чугунка бусурманская!
Была ты нам люба.
Как от Москвы до Питера
Возила за три рублика,
А коли
семь-то
рубликов
Платить, так черт с тобой! –
«А ты ударь-ка
в ложечки, –
Сказал солдату
староста, –
Народу подгулявшего
Покуда тут
достаточно.
Авось дела поправятся.
Орудуй живо, Клим!»
(Влас Клима
недолюбливал,
А чуть делишко трудное,
Тотчас к нему: «Орудуй, Клим!»,
А Клим
тому
и рад.)
Спустили с возу дедушку,
Солдат был
хрупок
на ноги,
Высок и тощ до крайности;
На нем
сюртук
с медалями
Висел, как
на шесте.
Нельзя сказать, чтоб доброе
Лицо имел,
особенно
Когда сводило
старого –
Черт чертом!
Рот ощерится.
Глаза – что угольки!
Солдат ударил
в ложечки,
Что было
вплоть
до берегу
Народу – всё сбегается.
Ударил – и запел:
Солдатская
Тошен свет,
Правды нет,
Жизнь тошна,
Боль сильна.
Пули немецкие,
Пули турецкие,
Пули французские,
Палочки русские!
Тошен свет,
Хлеба нет,
Крова нет.
Смерти нет.
Ну-тка, с редута-то
с первого номеру,
Ну-тка, с Георгием –
по миру, по миру!
У богатого,
у богатины,
Чуть не подняли
на рогатину.
Весь в гвоздях забор
Ощетинился,
А хозяин, вор,
Оскотинился.
Нет у бедного
Гроша медного:
Не взыщи, солдат!»
– «И
не надо, брат!»
Тошен свет,
Хлеба нет,
Крова нет,
Смерти нет.
Только трех Матрен
Да Луку
с Петром
Помяну добром[4].
У Луки
с Петром
Табачку нюхнем,
А у трех Матрен
Провиант найдем.
У первой
Матрены
Груздочки ядрены.
Матрена вторая
Несет каравая,
У третьей водицы попью
из ковша:
Вода ключевая,
а мера – душа!
Тошен свет,
Правды нет,
Жизнь тошна,
Боль сильна.
Служивого задергало.
Опершись на Устиньюшку,
Он поднял ногу левую
И стал
ее раскачивать,
Как гирю
на весу;
Проделал то же с правою,
Ругнулся: «Жизнь
проклятая!» –
И вдруг
на обе стал.
«Орудуй, Клим!»
По-питерски
Клим дело
оборудовал:
По блюдцу деревянному
Дал дяде
и племяннице.
Поставил их рядком,
А сам
вскочил
на бревнышко
И громко
крикнул: «Слушайте!»
(Служивый не выдерживал
И часто
в речь крестьянина
Вставлял словечко меткое
И в ложечки стучал.)
Клим
Колода есть дубовая
У моего двора,
Лежит давно: измладости
Колю на ней дрова,
Так та не столь изранена,
Как господин служивенький.
Взгляните: в чем душа!
Солдат
Пули немецкие,
Пули турецкие.
Пули французские,
Палочки русские.
Клим
А пенциону полного
Не вышло,
забракованы
Все раны
старика;
Взглянул помощник
лекаря,
Сказал: «Второразрядные!
По ним
и пенцион».
Солдат
Полного выдать
не велено:
Сердце насквозь
не прострелено!
(Служивый всхлипнул;
в ложечки
Хотел ударить, – скорчило!
Не будь
при
нем
Устиньюшки,
Упал бы старина.)
Клим
Солдат опять
с прошением.
Вершками раны
смерили
И оценили каждую
Чуть-чуть не в медный грош.
Так мерил
пристав
следственный
Побои на подравшихся
На рынке мужиках:
«Под правым
глазом ссадина
Величиной с двугривенный,
В средине лба пробоина
В целковый. Итого:
На рубль пятнадцать
с деньгою
Побоев...» Приравняем
ли
К побоищу
базарному
Войну под
Севастополем,
Где лил
солдатик кровь?
Солдат
Только горами
не двигали,
А на редуты как прыгали!
Зайцами, белками, дикими кошками.
Там и простился
я
с ножками,
С адского
грохоту, свисту оглох,
С русского голоду чуть не подох!
Клим
Ему бы в Питер надобно
До комитета
раненых, –
Пеш до Москвы дотянется,
А дальше
как?
Чугунка-то
Кусаться начала!
Солдат
Важная барыня! гордая барыня!
Ходит, змеею шипит:
«Пусто вам! пусто вам! пусто вам!» –
Русской деревне кричит;
В рожу
крестьянину фыркает,
Давит, увечит, кувыркает,
Скоро весь
русский народ
Чище метлы
подметет.
Солдат слегка
притопывал.
И слышалось, как стукалась
Сухая кость
о кость,
А Клим
молчал:
уж двинулся
К служивому
народ.
Все дали:
по копеечке,
По грошу,
на тарелочках
Рублишко набрался...
