ГОРЬКОЕ ВРЕМЯ – ГОРЬКИЕ ПЕСНИ
Веселая
«Кушай тюрю, Яша!
Молочка-то нет!»
– Где ж коровка наша? –
«Увели, мой свет!
Барин для приплоду
Взял ее домой».
Славно жить народу
На Руси святой!
– Где же наши куры? –
Девчонки орут.
«Не ревите, дуры!
Съел их земский суд;
Взял еще подводу
Да сулил постой...»
Славно жить народу
На Руси святой!
Разломило спину,
А квашня не ждет!
Баба Катерину
Вспомнила – ревет:
В дворне больше году
Дочка... нет родной!
Славно жить народу
На Руси святой!
Чуть из ребятишек,
Глядь, и нет детей:
Царь возьмет мальчишек,
Барин – дочерей!
Одному уроду
Вековать с семьей.
Славно жить народу
На Руси святой!
Потом свою вахлацкую,
Родную, хором грянули.
Протяжную, печальную –
Иных покамест нет.
Не диво ли? широкая
Сторонка Русь крещеная,
Народу в ней тьма
тём,
А ни в одной-то
душеньке
Спокон веков до нашего
Не загорелась песенка
Веселая и ясная,
Как вёдреный денек.
Не дивно ли? не
страшно ли?
О время, время новое!
Ты тоже в песне
скажешься,
Но как?... Душа
народная!
Воссмейся ж наконец!
Барщинная
Беден, несчастен Калинушка,
Нечем ему щеголять,
Только расписана спинушка,
Да под рубахой не
знать.
С лаптя до ворота
Шкура вся вспорота,
Пухнет с мякины живот.
Верченый, крученый,
Сеченый, мученый,
Еле Калина бредет.
В ноги кабатчику
стукнется,
Горе потопит в вине.
Только в субботу
аукнется
С барской конюшни
жене...
С лаптя до ворота
Шкура вся вспорота,
Пухнет с мякины живот.
Верченый, крученый,
Сеченый, мученый,
Еле Калина бредет.
«Ай, песенка!.. Запомнить
бы!..»
Тужили наши странники.
Что память коротка,
А вахлаки бахвалились:
«Мы барщинные! С
наше-то
Попробуй, потерпи!
Мы барщинные! выросли
Под рылом у помещика;
День – каторга, а ночь?
Что сраму-то! За
девками
Гонцы скакали тройками
По нашим деревням[1].
В лицо позабывали мы
Друг дружку, в землю
глядючи,
Мы потеряли речь.
В молчанку напивалися,
В молчанку целовалися,
В молчанку драка шла».
– Ну, ты насчет молчанки-то
Не очень! нам
молчанка-то
Досталась солоней! –
Сказал соседней волости
Крестьянин, с сеном
ехавший
(Нужда пристигла крайняя,
Скосил – и на базар!)
– Решила наша барышня
Гертруда Александровна,
Кто скажет слово
крепкое,
Того нещадно драть.
И драли же! покудова
Не перестали лаяться.
А мужику не лаяться –
Едино что молчать.
Намаялись! уж подлинно
Отпраздновали волю мы,
Как праздник: так
ругалися,
Что поп Иван обиделся
За звоны колокольные.
Гудевшие в тот день. –
Такие сказы чудные
Посыпались... И диво
ли?
Ходить далеко за
словом
Не надо – всё прописано
На собственной спине.
«У нас была оказия, –
Сказал детина с
черными
Большими бакенбардами. –
Так нет ее чудней».
(На малом шляпа
круглая,
С значком, жилетка
красная,
С десятком светлых
пуговиц,
Посконные штаны
И лапти: малый
смахивал
На дерево, с которого
Кору подпасок крохотный
Всю снизу ободрал.
А выше – ни царапины,
В вершине не
побрезгует
Ворона свить гнездо.)
– Так что же, брат, рассказывай! –
«Дай прежде покурю!»
Покамест он покуривал,
У Власа наши странники
Спросили: «Что за
гусь?»
– Так, подбегало-мученик,
Приписан к нашей
волости,
Барона Синегузина
Дворовый человек,
Викентий Александрович.
С запяток в
хлебопашество
Прыгнул! За ним
осталася
И кличка «выездной».
Здоров, а ноги слабые,
Дрожат; его-то барыня
В карете цугом ездила
Четверкой по грибы...[2]
Расскажет он! послушайте!
Такая память знатная,
Должно быть (кончил
староста),
Сорочьи яйца ел. –
Покончивши с курением,
Поправив шляпу круглую,
Викентий Александрович
К рассказу приступил.
Про холопа
примерного – Якова верного
Был господин невысокого
рода,
Он деревнишку на
взятки купил,
Жил в ней безвыездно
тридцать три года,
Вольничал, бражничал,
горькую пил.
Жадный, скупой, не
дружился с дворянами[3],
Только к сестрице
езжал на чаек[4];
Даже с родными, не
только с крестьянами,
Был господин Поливанов
жесток;
Дочь повенчав, муженька
благоверного
Высек – обоих прогнал
нагишом,
В зубы холопа
примерного,
Якова верного,
Походя дул каблуком.
Люди холопского звания –
Сущие псы иногда:
Чем тяжелей наказания,
Тем им милей господа.
Яков таким объявился
из младости,
Только и было у
Якова радости:
Барина холить, беречь,
ублажать
Да племяша-малолетку качать.
Так они оба до
старости дожили.
Стали у барина ножки
хиреть[5],
Ездил лечиться, да
ноги не ожили...
Полно кутить, баловаться
и петь!
Очи-то ясные,
Щеки-то красные,
Пухлые руки как сахар
белы,
Да на ногах – кандалы!
Смирно помещик лежит
под халатом,
Горькую долю клянет,
Яков при барине:
другом и братом
Верного Якова барин
зовет.
Зиму и лето вдвоем
коротали,
В карточки больше
играли они,
Скуку рассеять к
сестрице езжали
Верст за двенадцать в
хорошие дни[6].
Вынесет сам его Яков,
уложит,
Сам
на долгушке свезет
до сестры,
Сам до старушки
добраться поможет,
Так они жили ладком –
до поры...
Вырос племянничек Якова,
Гриша,
Барину в ноги:
«Жениться хочу!»
– Кто же невеста? – «Невеста – Ариша».
Барин ответствует: – В гроб
вколочу! –
Думал он сам, на
Аришу-то глядя:
«Только бы ноги
господь воротил!»
Как ни просил за
племянника дядя,
Барин соперника в
рекруты сбыл.
Крепко обидел холопа
примерного,
Якова верного,
Барин, – холоп задурил!
Мертвую запил...[7] Неловко
без Якова,
Кто ни послужит – дурак,
негодяй!
Злость-то давно накипела
у всякого,
Благо есть случай:
груби, вымещай!
Барин то просит, то
пёсски ругается.
Так две недели прошли.
Вдруг его верный холоп
возвращается...
Первое дело – поклон до
земли.
Жаль ему, видишь ты,
стало безногого:
Кто-де сумеет его
соблюсти?
«Не поминай только
дела жестокого;
Буду свой крест до
могилы нести!»
Снова помещик лежит
под халатом,
Снова у ног его
Яков сидит,
Снова помещик зовет
его братом.
– Что ты нахмурился, Яша? – «Мутит!» –
Много грибов нанизали
на нитки,
В карты сыграли, чайку
напились,
Ссыпали вишню, малину
в напитки
И поразвлечься к
сестре собрались.
Курит помещик, лежит
беззаботно,
Ясному солнышку, зелени
рад.
Яков угрюм, говорит
неохотно,
Вожжи в руках его
дрожмя дрожат,
Крестится. «Чур меня,
сила нечистая!» –
Шепчет, – «рассыпься!» (мутил
его враг).
Едут... Направо трущоба
лесистая,
Имя ей исстари: Чертов
овраг;
Яков свернул и поехал
оврагом,
Барин опешил: – Куда ж
ты, куда? –
Яков ни слова.
Проехали шагом
Несколько верст; не
дорога – беда!
Ямы, валежник; бегут
по оврагу
Вешние воды, деревья
шумят...
Стали лошадки – и дальше
ни шагу,
Сосны стеной перед
ними стоят.
Яков, не глядя на
барина бедного,
Начал коней отпрягать,
Верного Яшу, дрожащего,
бледного,
Начал помещик тогда
умолять.
Выслушал Яков посулы –
и грубо,
Зло засмеялся: «Нашел
душегуба!
Стану я руки убийством
марать,
Нет, не тебе умирать!»
Яков на сосну высокую
прянул.
Вожжи в вершине ее
укрепил,
Перекрестился, на солнышко
глянул.
Голову в петлю – и
ноги спустил!..
Экие страсти господни!
висит
Яков над барином,
мерно качается.
Мечется барин, рыдает,
кричит.
Эхо одно откликается!
Вытянул голову, голос
напряг
Барин – напрасные крики!
В саван окутался
Чертов овраг,
Ночью там росы велики,
Зги не видать! только
совы снуют,
Оземь ширяясь крылами,
Слышно, как лошади
листья жуют,
Тихо звеня бубенцами.
Словно чугунка подходит –
горят
Чьи-то два круглые,
яркие ока,
Птицы какие-то с шумом
летят.
Слышно, посели они
недалеко.
Ворон над Яковом
каркнул один.
Чу! их слетелось до
сотни!
Ухнул, грозит костылем
господин.
Экие страсти господни!
Барин в овраге всю
ночь пролежал,
Стонами птиц и волков
отгоняя,
Утром охотник его
увидал.
Барин вернулся домой,
причитая:
– Грешен я, грешен! Казните меня! –
Будешь ты, барин,
холопа примерного,
Якова верного,
Помнить до судного
дня!
«Грехи, грехи, – послышалось
Со всех сторон. – Жаль
Якова,
Да жутко и за
барина. –
Какую принял казнь!»
– Жалей!.. – Еще прослушали
Два-три рассказа страшные
И горячо заспорили
О том, кто всех
грешней.
Один сказал: кабатчики,
Другой сказал: помещики,
А третий – мужики.
То был Игнатий
Прохоров,
Извозом занимавшийся,
Степенный и зажиточный
Мужик – не пустослов.
Видал он виды всякие,
Изъездил всю губернию
И вдоль и поперек.
Его послушать надо бы,
Однако вахлаки
Так обозлились, не
дали
Игнатью слова вымолвить,
Особенно Клим Яковлев
Куражился: «Дурак же
ты!..»
– А ты бы прежде выслушал... –
«Дурак же ты...» – И
все-то вы,
Я вижу, дураки! –
Вдруг вставил слово
грубое
Еремин, брат купеческий,
Скупавший у крестьян
Что ни попало, лапти
ли,
Теленка ли, бруснику
ли[8],
А главное – мастак
Подстерегать оказии,
Когда сбирались подати
И собственность вахлацкая
Пускалась с молотка. –
Затеять спор затеяли,
А в точку не
утрафили!
Кто всех грешней?
подумайте! –
«Ну, кто же? говори!»
– Известно кто: разбойники! –
А Клим ему в
ответ:
«Вы крепостными не
были,
Была капель великая.
Да не на вашу
плешь!
Набил мошну: мерещатся
Везде ему разбойники;
Разбой – статья особая,
Разбой тут ни при
чем!»
– Разбойник за разбойника
Вступился! –
прасол вымолвил,
А Лавин – скок к
нему!
«Молись!» – и в зубы
прасола.
– Прощайся с животишками! –
И прасол в зубы
Лавина[9].
«Ай, драка! молодцы!»
Крестьяне расступилися,
Никто не подзадоривал,
Никто не разнимал[10].
Удары градом сыпались:
– Убью! пиши к родителям! –
«Убью! зови попа!»
Тем кончилось, что
прасола
Клим сжал рукой, как
обручем,
Другой вцепился в
волосы
И гнул со словом
«кланяйся»
Купца к своим ногам.
– Ну, баста! – прасол вымолвил.
Клим выпустил обидчика,
Обидчик сел на
бревнышко,
Платком широким клетчатым
Отерся и сказал:
– Твоя взяла! и диво ли?
Не жнет, не пашет –
шляется
По коновальской должности.
Как сил не нагулять? –
(Крестьяне засмеялися.)
«А ты еще не
хочешь ли? –
Сказал задорно Клим.
– Ты думал, нет? Попробуем! –
Купец снял чуйку
бережно
И в руки поплевал.
«Раскрыть уста греховные
Пришел черед: прислушайте!
И так вас помирю!» –
Вдруг возгласил Ионушка,
Весь вечер молча
слушавший,
Вздыхавший и крестившийся,
Смиренный богомол.
Купец был рад; Клим
Яковлев
Помалчивал. Уселися,
Настала тишина.
