ТРУДНЫЙ ГОД
В
тот год
необычайная
Звезда играла на
небе[1];
Одни судили так:
Господь по небу
шествует,
И ангелы его
Метут метлою огненной
Перед стопами божьими
В небесном поле
путь.
Другие то же
думали,
Да только на
антихриста,
И чуяли беду.
Сбылось: пришла
бесхлебица!
Брат брату не
уламывал
Куска! Был страшный
год...
Волчицу ту Федотову
Я вспомнила – голодную,
Похожа с ребятишками
Я на нее была!
Да тут еще
свекровушка
Приметой прислужилася,
Соседкам наплела,
Что я беду
накликала,
А чем?
Рубаху
чистую
Надела в Рождество.
За мужем, за
заступником,
Я дешево отделалась;
А женщину одну
Никак за то же
самое
Убили насмерть кольями.
С голодным не
шути!..
Одной бедой не
кончилось:
Чуть справились с
бесхлебицей –
Рекрутчина пришла[2].
Да я не
беспокоилась:
Уж за семью
Филиппову
В солдаты брат
ушел.
Сижу одна, работаю.
И муж и оба
деверя
Уехали с утра;
На сходку свекор-батюшка
Отправился, а женщины
К соседкам разбрелись[3].
Мне крепко
нездоровилось,
Была я Лиодорушкой
Беременна: последние
Дохаживала дни.
Управившись с ребятами,
В большой избе под
шубою
На печку я легла.
Вернулись бабы к
вечеру,
Нет только
свекра-батюшки,
Ждут ужинать его.
Пришел: «Ох-ох! умаялся,
А дело не
поправилось,
Пропали мы, жена!
Где видано, где
слыхано:
Давно ли взяли
старшего,
Теперь меньшого дай!
Я по годам
высчитывал,
Я миру в ноги
кланялся,
Да мир у нас
какой?
Просил бурмистра:
божится,
Что жаль, да
делать нечего!
И писаря просил,
Да правды из
мошенника
И топором не
вырубишь,
Что тени из стены!
Задарен... все
задарены...
Сказать бы губернатору,
Так он бы задал
им!
Всего и попросить-то
бы,
Чтоб он по нашей
волости
Очередные росписи
Поверить повелел.
Да сунься-ка!..»
Заплакали
Свекровушка, золовушка,
А я... То было
холодно,
Теперь огнем горю!
Горю... Бог весть
что думаю...
Не дума... бред...
Голодные
Стоят сиротки-деточки
Передо мной... Неласково
Глядит на них
семья,
Они в дому
шумливые,
На улице драчливые.
Обжоры за столом...
И стали их
пощипывать,
В головку
поколачивать...
Молчи, солдатка-мать!
Теперь уж я не
дольщица
Участку деревенскому.
Хоромному строеньицу.
Одёже и скоту.
Теперь одно богачество:
Три озера наплакано
Горючих слез, засеяно
Три полосы бедой!
Теперь, как виноватая,
Стою перед соседями:
Простите! я была
Спесива, непоклончива.
Не чаяла я,
глупая,
Остаться сиротой...
Простите, люди добрые,
Учите уму-разуму,
Как жить самой?
Как деточек
Поить, кормить,
растить?..
Послала деток по
миру:
Просите, детки, ласкою.
Не смейте воровать!
А дети в слезы:
«Холодно!
На нас одёжа
рваная.
С крылечка на
крылечко-то
Устанем мы ступать,
Под окнами натопчемся.
Иззябнем... У богатого
Нам боязно просить,
«Бог даст!» – ответят
бедные...
Ни с чем домой
воротимся –
Ты станешь нас
бранить!..»
Собрала ужин; матушку
Зову, золовок, деверя,
Сама стою голодная
У двери, как раба.
Свекровь кричит:
«Лукавая!
В постель скорей
торопишься?
А деверь говорит:
«Не много ты
работала!
Весь день за
деревиночкой
Стояла: дожидалася,
Как солнышко зайдет!»
Получше нарядилась я,
Пошла я в церковь
божию,
Смех слышу за
собой!
Хорошо не одевайся,
Добела не умывайся,
У соседок очи
зорки,
Востры языки!
Ходи улицей потише,
Носи голову пониже,
Коли весело – не смейся,
Не поплачь с
тоски!..
Пришла зима бессменная,
Поля, луга зеленые
Попрятались под снег.
На белом, снежном
саване
Ни талой нет
талиночки[4]
–
Нет у солдатки-матери
Во всем миру
дружка!
С кем думушку
подумати?
С кем словом
перемолвиться?
Как справиться с
убожеством?
Куда обиду сбыть?
В леса – леса повяли
бы,
В луга – луга сгорели
бы!
Во быструю реку?
Вода бы остоялася!
Носи, солдатка бедная,
С собой ее по
гроб!
Нет мужа, нет
заступника!
Чу, барабан! Солдатики
Идут... Остановилися...
Построились в ряды.
«Живей!» Филиппа вывели
На середину площади:
«Эй! перемена первая!» –
Шалашников кричит.
Упал Филипп: – Помилуйте! –
«А ты попробуй!
слюбится!
Ха-ха! ха-ха! ха-ха!
ха-ха!
Укрепа богатырская,
Не розги у
меня!..»
И тут я с
печи спрыгнула,
Обулась. Долго слушала,
–
Все тихо, спит
семья!
Чуть-чуть я дверью
скрипнула
И вышла. Ночь
морозная...
Из Домниной избы,
Где парни деревенские
И девки собиралися,
Гремела песня складная.
Любимая моя...
На горе стоит
елочка,
Под горою светелочка,
Во светелочке Машенька.
Приходил к ней
батюшка,
Будил ее, побуживал:
Ты, Машенька, пойдем
домой!
Ты, Ефимовна, пойдем
домой!
Я нейду и не
слушаю:
Ночь темна и
немесячна,
Реки быстры, перевозов
нет,
Леса темны, караулов
нет...
На горе стоит
елочка.
Под горою светелочка,
Во светелочке Машенька.
Приходила к ней
матушка,
Будила, побуживала:
Машенька, пойдем домой!
Ефимовна, пойдем домой!
Я нейду и не
слушаю:
Ночь темна и
немесячна,
Реки быстры, перевозов
нет.
Леса темны, караулов
нет...
На горе стоит
елочка,
Под горою светелочка,
Во светелочке Машенька.
Приходил к ней
Петр,
Петр сударь Петрович,
Будил ее, побуживал:
Машенька, пойдем домой!
Душа Ефимовна, пойдем
домой!
Я иду, сударь, и
слушаю:
Ночь светла и
месячна.
Реки тихи, перевозы
есть,
Леса темны, караулы
есть.
